Статья

Очевидцы истории: Никейский собор в древних источниках

К 1700-летию Никейского собора · Часть 2 из 3

Глен Л. Томпсон

Wisconsin Lutheran Quarterly, т. 122, № 4 (осень 2025 г.) · Часть 1 · Часть 2 · Часть 3

Евсевий, епископ Кесарийский

Нашим вторым очевидцем был Евсевий, к тому времени уже десять лет служивший епископом важного палестинского города Кесарии Приморской. Поэтому он был одним из самых видных участников Никейского собора. Именно там он впервые встретился с Константином, и, вероятно, именно там он впервые лицом к лицу столкнулся с Маркеллом Анкирским — епископом, против христологии которого он позднее напишет две книги.

Его собственные богословские взгляды, в чём-то созвучные взглядам Ария, уже за несколько месяцев до Никеи навлекли на него осуждение со стороны собора шестидесяти епископов в Антиохии.²⁹ Сохранившееся синодальное послание этого собрания напоминает нам, что до победы Константина в середине сентября 324 г. восточный император Лициний в течение некоторого времени запрещал церковные соборы на своих территориях. Вот почему синод был срочно необходим, так как «во многих местах церковный закон был пренебрегаем или даже презираем, а постановления, принятые другими соборами, некоторые мирские люди совершенно игнорировали». Послание собора содержит символ веры и анафематизмы, с которыми согласились участники, — все, кроме троих, одним из которых был сам Евсевий Кесарийский. Вследствие этого, как там сказано, «все мы, сослужители на синоде, постановили не иметь общения с этими людьми и считать их недостойными общения, поскольку их вера иная, нежели вера кафолической церкви».

Таким образом, хотя Евсевий был одним из ведущих епископов всей грекоязычной Церкви, в Никею он прибыл под тенью подозрения. Чтобы очистить себя, он предложил на рассмотрение символ веры, который считал улучшенным. Однако этот символ, хотя и не был осуждён, всё же был признан недостаточным, и потому Евсевий в конце концов, несколько неохотно, подписал Символ веры со словом homoousion, составленный и одобренный собором. Затем он написал послание своему приходу и клиру, чтобы объяснить, почему он пришёл к принятию соборного Символа веры. В этом послании Евсевий сам сохранил как свой собственный символ, так и Символ веры собора.³⁰

Евсевий вернулся в Кесарию и оставался там епископом до своей смерти четырнадцать лет спустя, продолжая активно участвовать в поместных церковных соборах и заниматься литературным трудом. За десять лет до Никеи он почти закончил свою знаменитую «Церковную историю» (Hist. eccl.). Позднее он довёл её лишь до победы Константина над Лицинием в 324 г., так что о Никее в ней ничего не сказано.³¹ Однако вскоре после собора он начал работу над хвалебной «Жизнью Константина» (Vita Constantini), включавшей описание собора и роли императора в нём (3.4–24).³² Это сочинение, оставшееся незавершённым ко времени его смерти в 339 г., показывает твёрдое убеждение Евсевия, что Бог воздвиг императора и для того, чтобы принести мир гонимой Церкви, и для того, чтобы стать её объединяющей светской опорой. Именно поэтому учёные с осторожностью оценивают его версию участия Константина, его действий и чувств, в том числе связанных с собором.

Как и подобает цели сочинения — быть жизнеописанием императора, — подробности богословских прений в Никее в нём минимальны. Вместо этого подчёркиваются ключевая роль Константина в устроении собрания, его почтительность к епископам, его деятельное участие в обсуждаемых вопросах и его постоянная вовлечённость после собора. Поскольку сочинение написано примерно через десять лет после собора, нет оснований сомневаться в общей точности описания Евсевия. Например, это сочинение — наш самый ранний источник для двух посланий Константина, связанных с собором: послания конца 324 г. к Арию и Александру, в котором император пытался уладить дело без собора, и его послесоборного послания, возвещавшего новое единодушие в праздновании Пасхи.³³

Как отмечалось выше, богословская сторона собора едва упоминается, и мы тщетно искали бы в «Жизни» что-либо о христологическом аспекте Никеи. Однако именно этого и следовало ожидать. Евсевий так и не стал твёрдым сторонником никейской христологии. Более того, он деятельно выступал против некоторых из тех, кто её отстаивал. Христология была в центре двухлетнего спора, который он вёл с Евстафием Антиохийским сразу после собора и который закончился отстранением последнего от должности. Между тем, когда около 329 г. Маркелл Анкирский написал трактат против Евсевия Никомидийского и других за то, что они продолжали поддерживать воззрения арианского типа, Маркелл также был низложен — на соборе в Константинополе в 336 г., на котором председательствовал Евсевий Никомидийский.³⁴ Тогда Евсевий Кесарийский быстро написал своё сочинение «Против Маркелла» (Contra Marcellum), чтобы поддержать сделанное. Затем, когда после смерти Константина (337) Маркеллу и другим епископам разрешили вернуться, Евсевий написал против Маркелла более обширную книгу — «О церковном богословии». Как и можно было ожидать, ни в одном из этих двух христологических трактатов Евсевий ни разу не упоминает ни Никею, ни её Символ веры — а их Маркелл непременно стал бы защищать.³⁵ Таким образом, вклад Евсевия в наше знание о Никее почти целиком ограничивается его «Жизнью» императора и его собственным посланием, отправленным с собора.

Описание Евсевия

И всё же, даже с учётом сделанных выше оговорок, «Жизнь» действительно даёт некоторые полезные сведения очевидца. Евсевий начинает свой раздел о соборе с того, что собор был созван из-за беспокойства императора по поводу смут в Египте, вызванных «завистливым духом» и тамошним мелитианским расколом (3.4), а также из-за «весьма опасного беспорядка», порождённого разногласиями о праздновании Пасхи (3.5.1). Сначала император попытался уладить христологический вопрос без собора, но «его послание к александрийским христианам не произвело должного действия» (3.5.3). Тогда он решил созвать всеобщий собор (σύνοδον οἰκουμενικήν), призвав епископов отовсюду (ἁπανταχόθεν) и предложив им воспользоваться императорской почтовой службой (3.6.1). В результате составилось великое собрание выдающихся церковных предстоятелей: «число епископов превышало 250, а число пресвитеров, диаконов и множества прочих сопровождающих было вообще неисчислимо» (3.8).

Епископы прибывали в течение мая, и император ежедневно обеспечивал их продовольствием (3.9). Наши источники упоминают как неофициальные прения, так и более официальные обсуждения главных вопросов. Но Евсевий всё это пропускает и сразу переходит к официальному прибытию императора в середине июня. «Когда же настал назначенный день, в который собор собрался для окончательного решения спорных вопросов, каждый его член присутствовал для этого в центральном здании дворца» (3.10.1). Евсевий ясно даёт понять, что этому дню уже многое предшествовало. Но император, созвавший собор, явно желал присутствовать на заключительных обсуждениях.

Собрание сидело в напряжённом ожидании прибытия императора. Сначала вошли три члена императорской свиты и некоторые другие «друзья веры» (3.10.2); затем, когда вошёл сам император, «подобно некоему небесному вестнику Божьему… отличавшийся благочестием и страхом Божиим», все встали. Затем епископы пригласили императора сесть, после чего заняли свои места и сами (3.10.3–5). Тогда епископ, сидевший на почётном месте, поднялся и произнёс витиеватую речь, восхваляя Бога и благодаря Его за императора (3.11). Евсевий не называет этого приветствовавшего епископа по имени. Феодорит утверждает, что это был Евстафий Антиохийский, тогда как Созомен называет самого Евсевия. Barnes отождествляет его с Евсевием Никомидийским. Возможно, приветственные речи произносил не один епископ.³⁶

Затем слово было предоставлено императору. Евсевий приводит краткое изложение его речи («примерно следующего содержания» [τοῖον ἀπέδωκε λόγον] [3.11]). Речь была произнесена на латыни, а затем переведена на греческий для преимущественно восточной аудитории (3.12.1–5).³⁷ В ней Константин сокрушается о «внутренней распре в Церкви Божьей» и выражает надежду, что он «мог бы помочь найти средство против этого зла» (3.12.2–3). Он радуется единству, которое видит вокруг себя, и призывает епископов «с этого самого момента начать отбрасывать причины того разделения, которое существовало между вами, и устранить затруднения спора, приняв начала мира» (3.12.5).

После этого довольно подробного описания прибытия и речи императора Евсевий вмещает весь последующий ход собора в один сжатый абзац:

[Константин] дал позволение председательствовавшим на соборе высказать свои мнения. Тогда одни начали обвинять своих ближних, а те защищались и, в свою очередь, выдвигали встречные обвинения. Таким образом каждой стороной было выдвинуто бесчисленное множество обвинений, и в самом начале собора разгорелся ожесточённый спор. Несмотря на это, император терпеливо выслушивал всех одинаково и с неизменным вниманием принимал всякое предложение. Время от времени поддерживая доводы то одной, то другой стороны, он постепенно расположил к примирению даже самых запальчивых спорщиков. Вместе с тем теплотой своего обращения ко всем и употреблением греческого языка, с которым он был не вовсе незнаком, он представал в поистине привлекательном и благожелательном свете. Одних он убеждал, других переубеждал своими рассуждениями, хвалил тех, кто говорил хорошо, и призывал всех к единомыслию, пока наконец не преуспел в том, чтобы привести их к единому разумению и мнению по каждому спорному вопросу. (3.13)

Продолжительность этих обсуждений не указана, а хвалебный характер размышлений о роли императора очевиден читателю. Что мы можем подтвердить на основании этого описания, так это следующее: по некоторым пунктам шли серьёзные, горячие прения; временами к Константину обращались напрямую; император старался смягчить обсуждение и постоянно направлял его к необходимости согласия. Упоминание о том, что он говорил по-гречески, вероятно, указывает именно на его согласие с выбором слова homoousios (ὁμοούσιος) в христологических обсуждениях. Подробнее Евсевий описал это в упомянутом ранее послании к своему клиру в Кесарии (Dok. 24 = Decr. 33):

[Константин] посоветовал всем присутствующим согласиться с ним [т. е. с символом веры Евсевия], подписаться под ним и согласиться с его положениями, с добавлением лишь одного слова — «единосущный» [homoousios]. Он дал своё толкование этого слова, сказав, что «Он [Сын] единосущен не в том смысле, как это бывает с нашими телами, будто Сын произошёл от Отца через разделение или отсечение. Ибо Его природа не может подвергаться никаким телесным состояниям, поскольку она не состоит из материи, существует в духовной области и не имеет тела. Поэтому такие вещи следует мыслить в божественных, неизреченных понятиях». Таковы были богословские замечания нашего премудрого и благочестивейшего императора; но они настаивали на добавлении слова «единосущный» и составили следующее изложение. (7)

Затем, приведя текст Символа веры, который собор действительно одобрил, Евсевий продолжает в своём послании:

Когда эта формула обсуждалась, мы позаботились осведомиться, в каком смысле они вводят выражения «из сущности Отца» и «единосущный Отцу». Путём настойчивых вопросов и объяснений смысл этих слов был тщательно исследован. Они объяснили, что выражение «единосущный» указывает на то, что Сын поистине от Отца, но не есть Его часть. (9)

И вскоре после этого:

Итак, рассмотрев это, мы нашли, что есть основания говорить, что Сын «единосущен» Отцу — не так, как человеческие тела, и не так, как смертные существа, ибо Он «единосущен» не через разделение сущности, не через отсечение чего-либо, не через претерпевание чего-либо, не через изменение и не через изменение сущности и силы Отца (поскольку природа Отца не имеет начала своего бытия, и потому ни одно из этих описаний к ней не применимо). (12)

Таким образом, Евсевий излагает позицию императора так, что она согласуется с его собственными доводами в пользу принятия homoousios. Хотя мы можем несколько скептически отнестись к тому, насколько точно Евсевий передаёт рассуждения императора, это свидетельство, по-видимому, указывает, что император действительно участвовал в богословском обсуждении, и, судя по всему, со значительной подготовкой в этих вопросах. И снова его заботило не только достижение здравой христологии, но и то, чтобы были достигнуты единство и согласие.

Затем Евсевий завершает своё описание собора в «Жизни Константина» следующим образом:

Результатом [обсуждений] было то, что они [епископы] не только объединились в том, что касается веры, но и время празднования праздника Пасхи было всеми согласовано. Те пункты, в которых все согласились, были также записаны и получили подпись каждого члена. Тогда император, полагая, что тем самым одержал вторую победу над противником Церкви,³⁸ приступил к празднованию триумфального торжества в честь Бога. (3.14)

«Пункты, в которых все согласились» и которые были «записаны», — это не только Символ веры, но и сохранившиеся двадцать канонов собора.³⁹ Затем Константин пригласил всех епископов на пышные пиры и торжества в честь двадцатилетия своего правления и лично вручил каждому из них дары (3.15–16). Наконец, император составил послание, написанное «собственноручно» и обращённое к «церквам» в целом, в котором извещал их о соборных решениях. В этом месте Евсевий приводит полный текст послания, которое в основном касается согласованного порядка празднования Пасхи (Dok. 30; 3.17–20). Заметим, что Евсевий не прилагает императорских посланий, касающихся Ария. И здесь «Жизнь» можно упрекнуть скорее за то, что она опускает, чем за то, что она сообщает о соборе.

В заключение Евсевий описывает, как император обратился к епископам с прощальной речью, прежде чем они отправились по домам (3.21). Помещая текст послания перед этим сообщением, Евсевий, по-видимому, даёт понять, что епископы увезли с собой списки послания, чтобы распространить их среди тех епископов, которые на соборе не присутствовали. Евсевий утверждает, что передаёт суть этой прощальной речи;⁴⁰ как и следовало ожидать, он снова подчёркивает важность согласия, единства и смирения. И так и случилось, пишет Евсевий: «с тех пор то единомыслие, к которому они пришли в присутствии императора, продолжало преобладать, и те, кто долго был разделён, оказались связаны воедино как члены одного тела» (3.21).

Однако он вынужден поправить эту оптимистичную оценку в следующем же разделе «Жизни», где признаёт, что в Египте «всё ещё бушевал неутихающий конфликт, так что он вновь нарушил спокойствие императора». Это потребовало ещё большего вмешательства императора и новых посланий (3.23).

Продолжение следует: часть 3 →

Примечания

²⁹ Dok. 20. Этот собор, должно быть, собирался в самые последние дни 324 г., или в первые дни 325 г., или в оба этих промежутка. Он не был известен по документам, пока в 1905 г. Eduard Schwartz не опубликовал сирийскую рукопись его синодального послания в “Zur Geschichte des Athanasius, V.”, 272–79 (сирийский текст и обратный перевод на греческий; переизд. в Schwartz, Gesammelte Schriften, 3:136–43). Цитаты — из разделов 4 и 14; символ веры собора — в разделах 8–12, а анафематизмы следуют в разделе 13.

³⁰ Послание Евсевия — Dok. 24 = Decr. 33. Его символ веры — в разделах 4–5, а соборный — в разделе 8.

³¹ T. D. Barnes утверждает, что книги 1–7 были написаны к концу III в., книги 8–9 добавлены после Великого гонения в 313/314 г., а книга 10 добавлена вскоре после этого, но позднее дополнена, чтобы завершаться окончательным объединением империи Константином в 324 г. (Constantine and Eusebius [Cambridge, MA: Harvard University Press, 1981], 126–50).

³² 3.4–24. Примерно в то же время, когда он писал Vit. Const., он составлял и своё сочинение Contra Marcellum, которое также касается христологии. Хотя в этом сочинении он прямо не описывает собор, в нём сохранились несколько отрывков из предсоборного спора (Dok. 5, 10, 21), причём 5 и 21 дошли до нас только таким образом.

³³ Dok. 19 = Vit. Const. 2.64; Dok. 30 = Vit. Const. 3.17–18.

³⁴ Маркелл также отказался признать низложение Афанасия Тирским собором в 335 г.

³⁵ Contra Marcellum — наш источник для двух или трёх предсоборных Dokumenten. В пространные цитаты из Маркелла включены несколько цитат из послания Павлина (Dok. 5), из послания Нарцисса к Хресту и др. (Dok. 21) и отрывок из собственного послания Евсевия к Евфратиону Баланейскому (Dok. 10).

³⁶ Феодорит, Eccl. hist. 1.7.10; Созомен, Eccl. hist. 1.19.2; T. D. Barnes, Constantine: Dynasty, Religion and Power in the Later Roman Empire (Chichester: Wiley-Blackwell, 2011), 121. Averil Cameron и S. Hall, по-видимому, также склоняются к Евсевию Никомидийскому, утверждая, что это указано в заголовке главы (Eusebius: Life of Constantine [Oxford: Clarendon, 1999], 265). Но в изданиях нет заголовков глав, а в списке κεφάλαια в стандартном издании F. Winkelmann (Über das Leben des Kaisers Konstantin, 2nd ed., GCS, Eusebius Werke 1.1 [Berlin: Akademie-Verlag, 1991], 8) значится лишь «епископ Евсевий». Однако, хотя Никомидия была важной соседней епископией и местом ещё одного императорского дворца, где Константин проводил немало времени, пока Константинополь ещё строился, отношения императора с её епископом (который был сторонником Лициния; см. выше) не делали бы его естественным выбором для этой обязанности. Евсевий Кесарийский, находившийся под тенью подозрения со времени Антиохийского собора в начале того же года, также представляется маловероятным кандидатом. Поэтому, возможно, Евстафий Антиохийский — наиболее вероятный из троих, или же таких речей могло быть две.

³⁷ Анализ списка 220 епископов, присутствовавших на соборе, показывает, что около 90 процентов из них происходили из грекоязычных областей, 5 процентов — из латиноязычных и 5 процентов — из сироязычных.

³⁸ Жизнеописание, составленное Евсевием, ясно показывает, что соперничавший император Лициний был первым противником, которого одолел Константин, и что он был также противником Церкви.

³⁹ Руфин Аквилейский перевёл Eccl. hist. Евсевия на латынь, а затем дополнил её двумя добавочными книгами, в том числе с упоминанием Никеи. Он первым сохранил каноны, хотя привёл лишь краткое изложение каждого. «Анонимная церковная история», составленная около 475 г., по-видимому, является самым ранним сохранившимся источником полного текста канонов.

⁴⁰ τοιαῦτα μὲν ἐν πρώτοις παρῄνει, τέλος δ’ ἐπετίθει τὰς ὑπὲρ αὐτοῦ πρὸς τὸν θεὸν ἱκετηρίας ἐσπουδασμένως ποιεῖσθαι (3.21).